Свеча почти догорела. Кардинал-племянник Родриго Борджиа сдвинул дипломатическую переписку на край стола и аккуратно накрыл ее льняной салфеткой. Он с силой потер воспаленные глаза и выбрался из-за стола. За окном давно стемнело, в комнате гулял сквозняк. Он зябко передернул плечами и только сейчас заметил, что камин давно погас. Закоченевшие пальцы отказывались завязать тесемки плаща-табарро, накинутого на плечи. 

 Он кликнул камерария и указал на стопку отложенных в сторону документов. 

— Соберите все это, я зайду сделать отчет Его Святейшеству.

— В такое время? Разве папа не спит?

Родриго хмыкнул.

— Он никогда не спит — или молится или воюет с турками. Пойдем поможем ему. 

Широкими шагами он прошел сквозь анфиладу и, приоткрыв дверь, заглянул в покои Каликста III. Папа сидел в кресле спиной к двери. Его худая кисть с длинными пальцами беспокойно двигалась по подлокотнику, пальцы словно перебирали невидимые четки или отбивали тревожную дробь. Когда Каликст читал или глубоко задумывался, его пальцы жили своей жизнью. 

— Не ложился. — шепнул Родриго, перехватил ворох бумаг из рук секретаря под локоть и отворил дверь. 

— Родриго, это ты? — не оборачиваясь спросил Каликст на каталонском.

— Я, дядя. 

— Заходи. Принес что-нибудь?

Родриго вошел и притворил дубовую дверь за собой. Камин горел. Его отблески проливали пурпурный мрачноватый свет на стены папской опочивальни, которую Каликст III, в миру Алонсо Борджиа, превратил в монастырскую келью. Голые стены, тяжелое распятие из красного дерева испанской работы. Только самое необходимое и даже чуть меньше. Папа Каликст Борджиа был аскетом и требовал от своих сановников того же. Что касается его племянника, то в нем Каликст был уверен, как в самом себе. Сдержанность Родриго радовала его не меньше, чем феноменальное трудолюбие — их фамильная черта. 

Родриго водрузил стопку на стол и забко потер руки. Если разговор нельзя отложить, нужно с ним поскорее покончить. Оттягивать больше некуда, но начать следует с хороших новостей. Государи предпочитают вестников Фортуны, а не глашатаев Фатума. Словно сдавая игральные карты из колоды, он выложил на стол несколько листов.  Снова в кабинете понтифика зазвучал гортанный каталонский выговор — дань заморской Валенсии, откуда проложил дорогу к папскому двору небогатый, но деятельный род Борха или Борджа, как они назвали себя, оказавшись в Италии.

— Португалец даст 25 кораблей. — сообщил Родриго. 

— Я знаю. — откликнулся папа. 

— Посланцы короля Португалии Альфонсу V подтвердили: их монарх горячо жаждет участвовать в крестовом походе. Он обязуется снарядить боевой флот за собственный счет, а также наберет  12 тысяч солдат пехоты, которых будет содержать в течение года. Он желает сам повести их в бой. 

— Господи, наконец я вижу дела, достойные католического монарха! — воскликнул Каликст и закашлялся. — Поистине, в деле с турками флот необходим, как воздух. Дело с папскими галерами продвигается?

— Работы на верфях идут, но часть плотников разбежалась из-за чумы.

— Пусть наберут новых и дадут удвоенную плату тем, кто продолжит работу во время эпидемии. 

Родриго послушно склонил голову. 

— Король уже начал приготовления к военной кампании. Провинциальные кортесы недовольны, но, по словам посланника, государь тверд и не признает компромиссов в деле борьбы с исламом.

— Зря я недооценивал португальца, — Каликст сложил губы трубочкой и задумчиво почесал бровь. — Король Альфонсу V Ависский значительно благоразумнее, чем его тезка из Неаполя. Пожалуй, я оставлю Португальской казне церковную десятину на время похода — пусть средства его не стесняют. Похвальные намерения нужно вознаграждать. 

Родриго собирался что-то сказать, но сдержался. Выказывать осторожность сейчас было не время. 

— Я подготовлю депеши для послов и составлю текст вашего письма королю Альфонсу Португальскому, чтобы вы могли подписать. 

— Превосходно, дорогой кардинал, небеса дали мне наилучшего помощника. Наконец-то ты вошел в коллегию, долго же я вынашивал это назначение. Почти год я обхаживал курию, и как же рад, что сегодняшней церемонией мы с этим покончили! — Каликст самодовольно улыбнулся. — Пурпуроносец Родриго Борджиа — бриллиант в нашей тиаре. Отныне никто не посмеет оспаривать твоей власти, и главное права всегда находиться при нашей особе. На кого нам еще рассчитывать, как не на семью? 

Родриго поклонился с тонким смешком.

— Если бы не вы, итальянская курия съела бы живьем любого испанца в коллегии. Но теперь им очевидно придется замолчать. 

— Я очень на это надеюсь. Два кардинала-племянника, теперь мне есть на кого опереться! — задорно заявил Каликст. — Ты и Луис де Мила поддержите меня при голосованиях о бюджете, а наш воинственный Педро займется армией. Лучшего я не мог пожелать. 

Вспышка энергии быстро прошла и папа обессилено откинулся на спинку кресла. 

— Что-то еще у тебя? 

 Родриго набрал в легкие побольше воздуха. 

— Из Белграда… 

— О! Есть новости? Что в Белграде? Турки бегут?

— Сообщает ваш легат кардинал Карвахаль. Я взял на себя смелость собрать больше сведений и составить подробный доклад. Хотя репутация Карвахаля безупречна, сторонние подтверждения могли послужить… Поэтому я опросил венецианских послов, вызвал венгерского дипломата короля Ласло V, переговорил с миноритами... 

Каликст махнул рукой.

— Я доверяю твоим решениям. Так что там в Белграде?

— Чума ширится. Сперва она коснулась турок. Венецианцы подтверждают, что войска завоевателей шли через зараженные земли, и во время осады на их галерах уже была чума. Очаги на Балканах тлели давно, и грабежи турок разворошили угли. Тогда как лагерь христиан хранило Божественное провидение. Наши потери в стычках были малы ничтожно — там где турки оставляли сто трупов, христиан гибли единицы. И до решающих событий бич черной смерти нас не коснулся. 

Надо сказать, что осада не задалась у турок с самого начала. Хотя турецкие пушки непрерывно бомбардировали стены, но султан не смог отрезать от воды город, стоящий на двух реках. Это было в начале июля. Правда вскоре осажденные сами отказались пить речную воду, так как русла были завалены трупами, и от потоков крови она сделалась негодной. Наконец, главнокомандующий Янош Хунъяди предпринял прорыв блокады силами флота по Дунаю.  Он собрал двести лодок, которые, гребя по течению, обрушились на скованные турецкие корабли, и христиане, орудуя топорами, перерубили цепи. Линия блокады была прорвана. Какой успех! Сражение длилось пять часов, мы потопили три большие галеры и захватили 24 корабля с припасами. С затопленных кораблей сняли много трофеев, которые перенесли в лагерь. 

Наконец, 21 июля элитные отряды янычар пошли на приступ. По свидетельствам генуэзцев, Мехмед II Завоеватель привел под стены Белграда огромную армию — 150 тысяч магометан. Орден Родоса также подтверждает эти цифры. Великий Турок, как его называют, привык побеждать числом. Его войска начали штурм под прикрытием легкой кавалерии и тяжелых пушек, тогда как стены города обороняли едва 50 тысяч защитников! И кто были все эти люди? По большей части, нищие ремесленники, студенты, словом, городская голытьба. Да еще многочисленные монахи и крестьяне, люди набожные и мужественные, но неважные солдаты. Не могу уразуметь, как они устояли, но видимо таков был божий промысел. Заслоном для наших земель стали не короли, а нищие. 

Папа нахмурился. 

— Что же, войск короля Ласло Венгерского не было в Белграде? 

Губы Родриго презрительно искривились

— Когда турецкая армия подошла вплотную к королевству, упомянутый Ласло, Ладислав Постум из династии Габсбургов, объявил, что срочно отъезжает на охоту в удаленные владения. Кого он надеялся обмануть, позвольте спросить, какая охота в июле? На фазанов ходят в октябре, на благородного оленя — в начале лета. Кабанья травля в летнюю жару? Что за скотская забава загонять вялыми гончими свиноматок с полосатым выводком. Вернее всего, молодой Ласло сам почувствовал себя дичью, так как бежал в Вену с ближайшей свитой, бросив подданных на волю судеб. Его примеру последовали другие бароны. Они  разъехались по своим вотчинам, а часть нобилей из предосторожности вовсе покинула страну. Трусы! — ноздри Родриго гневно раздувались. — В результате королевской армии под Белградом не оказалось. 

— Какая низость! — воскликнул папа Каликст. — Ведь королю хорошо известно, что Белград — город-ключ к Дунаю, важнейшая крепость на пути к столице. О чем думали его советники? Неужели они полагали, что магометане, взяв Белград, не двинутся тут же на Вену, где укрылся ничтожный правитель Ласло? Турецкий Зверь растоптал уже не одно царство.

— Мало этого, — прибавил Родриго, — Десятину по Венгрии, назначенную на поход, так и не собрали. Командующий Хунъяди на свои средства нанял семь тысяч воинов, а настоящих солдат среди крестоносцев было того меньше. Из донесений известно про отряд немецких пехотинцев, который выказал большую доблесть, также к армии присоединилось триста польских рыцарей. Остальные защитники Белграда сошлись бог знает откуда. И против каленых мечей они сражались вилами, косами, топорами и цепами для обмолота. Лишь малая часть армии Хунъяди имела сносные мечи и пики. Кстати, — Родриго заложил пальцем бумаги и поднял глаза. — Султан помешан на пороховых орудиях. Миланцы с завистью описывали мне его широкоствольные аркебузы и ручные кулеврины. 

— Могут ли в Милане произвести нечто подобное для нас? — быстро спросил Каликст и тут же осекся. — Конечно, это орудия дьявольские и богопротивные. Придумали же разбивать людям головы свинцовым горохом. Но как иначе нам сражаться с дьяволом? Впрочем, нет. — папа замахал руками. — Забудь. Нельзя победить черта его же уловками. Честный крест — вот наша слава! 

Родриго откинул волосы со лба. 

— Вы правы, но я все-таки уточню, на что способны мастерские Милана. Ведь что сегодня в миланской кузне — завтра в руках наемников и оружейном обозе императора. 

— Верно, верно. — пробормотал папа. Забывшись, он дернул себя за губу и с силой забарабанил пальцами по подлокотнику. 

Родриго продолжил:

— Штурм начался ночью 21 июля. Султану удалось доставить в сердце Европы 300 осадных пушек, способных метать снаряды размером с кабанью голову, и они бомбардировали Белград днем и ночью. Перед наступлением обстрел усилился. Каменные ядра сотрясали крепость, и стрелы ливнем осыпали осажденных. Наконец, вал мусульманского приступа покатился к стенам. Но защитники не дрогнули, и Господь был с ними! Монах Иоанн Капистран с распятием стоял на открытой башне, не смотря на летевшие ядра, способные размозжить человека, как мошку. Он благословлял защитников и призывал их к стойкости. Бой длился всю ночь и весь следующий день, и силы самых стойких уже истощились. Внезапно группа воинов у привратной башни услышала голос, хотя никто не знал, откуда он и кому  принадлежит. Он прогремел сильнее пушек, перекрывая звон оружия и крики умирающих. Это были стихи из книги Судей: «Встань, сойди в стан, ибо Я предаю его в руки твои». Ободряемые одной верой, люди бросились на турок и произошло чудо. Наступающие дрогнули, а затем побежали. 

— Да, — шепнул Каликст. — Это была великая победа. Рим получил известие о ней 6 августа, в день Преображения Господня. И я намерен объявить Преображение великим праздником для всей Вселенской Церкви в ранге торжества. Святой день, когда крест возобладал над полумесяцем, не должен быть забыт! 

— К сожалению, вскоре Фортуна от нас отвернулась. Мусульмане бросили в своих шатрах роскошные ткани, ковры, оружие. И когда богатый лагерь паши оказался в наших руках, люди не устояли. Бедняки, которых в армии Хунъяди было большинство, занялись грабежом и стали выносить из шатров добычу. Хотя Иоанн Капистран увещевал их, что мы сражаемся не ради земного, но ради небесного, тех было уже не остановить. Сказать по правде, законы войны были на их стороне. Венецианцы считают, что часть этих трофеев хранила в себе чуму, хотя не исключено, что миазмы принесла добыча с галер. Но уже на другой день вспыхнула болезнь, унесшая жизнь каждого пятого в войске христиан. 

Каликст скорбно ссутулился. 

— А вместе с ними жизнь самого Хунъяди, человека, который спас христианский мир. Какая страшная утрата!

 — Трупы убитых магометан высились, подобно горам, без погребения под палящим солнцем, источая злотворные соки. Зараза распространилась со скоростью ветра, с яростью лесного пожара! Хунъяди умер через несколько недель после штурма. Между тем Иоанн Капистран не покидал лагерь, молясь за умирающих и облегчая их последние муки.

Губы Каликста тронула грустная улыбка. 

— Святой человек!

Родриго выпрямился и произнес:

— Духовный вождь крестового похода монах-францисканец Иоанн Капистран скончался от чумы 23 октября сего года. Об этом пишет кардинал Карвахаль. 

Он умолк и опустил на стол пергамент, на который так и не взглянул на протяжении  долгой речи. 

Порхающие пальцы Каликста остановились и стиснули полированный подлокотник кресла. Не сразу осмелившись, Родриго поднял глаза. Лицо понтифика было мокрым от слез, они текли по щекам и повисали на подбородке. В слабом свете они казались блестящими ледяными дорожками. Каликст перехватил его взгляд и вытер щеку тыльной стороной кисти. 

— Все потеряно, Родриго. Все было напрасно. 

Папа глубоко вздохнул и откинул голову на спинку, полузакрыв глаза. Его бледные губы едва шевелились в полумраке. 

— Столько жертв, столько молитв. Но теперь все кончено. Надежды больше нет, хотя мы должны, мы обязаны надеяться! Неужели нет во мне на горчичное зерно веры, чтобы только откинуть мусульманские полчища с наших земель. 

Родриго вскинул голову. 

— Если бы не ваша вера, султан давно сидел бы в Риме. И сделал бы, как клялся о том в Константинополе. В соборе Святого Петра устроил бы стойло для лошадей, а в базилике Санта-Мария Маджоре его солдаты мыли бы ноги в кропильницах для святой воды. 

— Как они делали в Софии Константинопольской, — откликнулся Каликст, — Как они делают повсюду. Неужели христианские князья не понимают, что я всеми силами пытаюсь предотвратить? Неужели не достаточно им бесчеловечных зверств, кровавого следа, который тянется за магометанами на христианских землях? Царства висят на волоске, а католические князья только и делают, что грызутся между собой да спрашивают, сколько папа даст денег!

— Император Фридрих… 

— Такой же. Я отдал им все, что имел. У господ кардиналов я прослыл грабителем, ведь я буквально силой вынимаю у них кусок изо рта. Папская ризница разорена, мы уже продаем священные сосуды!  Провинции стонут от налогов и все ради того, чтобы сдержать турецкую саранчу и не дать ей пролиться на наши земли. 

— Многие это понимают, иначе бы они не жертвовали… Ваши легаты продолжают визитации, архиепископ Роверелла кое-чего добился в Генуе или где-то в тех краях. И особенно он преуспел в Урбино. Не у всех успехи столь же блестящи. Поток благотворений иногда истончается до струйки, однако не иссякает окончательно, значит ваш призыв находит отклик. 

— Сколько дала Болонья?

Родриго порылся в стопке. 

— Правитель Болоньи Санте Бентивольо с прискорбием сообщает, что муниципальные расходы в этом году превысили…

— Сколько он дал?

— Две тысячи дукатов в счет ежегодного сбора. И все.  

Папа возмущенно закатил глаза.

— Господи, какой позор, ничтожная подачка. Этот господчик Бентивольо много себе позволяет! Я никогда не поверю, что в Болонье нет денег. Кто найдет на них управу, если даже кардинала Виссариона, мудрейшего человека, кладезь терпения и учености, они подвергли  унизительным оскорблениям? 

— Я слышал, что когда легат Виссарион воззвал к умеренности и потребовал положить предел разнузданной роскоши, он тем самым ущемил изысканных дам Болоньи, к означенной роскоши пристрастных. Тогда Санте Бентивольо прилюдно угрожал ему, требуя отменить закон и заявил, что иначе выбросит его из окна. Этим людям неведом стыд. 

Каликст провел ладонями по лицу.

— Они презирают меня, потому что я испанец. Но кто кроме испанца может так ненавидеть мусульманское иго и трепетать при его приближении? Восемьсот лет мы противостояли исламу, жили с ним бок о бок. В доме каждого благочестивого испанца, будь он каталонец, кастилец или наваррец лежит меч, обагренный кровью врага. Мы хорошо знаем, что хищного зверя не одолеть болтовней и уловками, как рассчитывают господа венецианцы. Они дадут флот?

Родриго покачал головой. 

— Возможно, несколько галер присоединятся к флоту кардинала Скарампи. Но это не точно, ведь у них подписан договор с султаном. 

— Да, мы знаем, Венеция предпочла бы умыть руки. Неблагодарные слепые люди! Я готов и дальше унижаться перед городами, на коленях умолять и увещевать государей. Однако есть вещи, перед которыми я бессилен. Злой рок преследует меня, Родриго. 

Молодой Борджиа вздрогнул. 

— Не говорите так. Наш род удачлив, Мадонна всегда лелеяла нас у груди. Вспомните,   звезды обещали вам Рим и теперь он ваш! 

Папа вздохнул и печально склонил голову. 

— Если бы меня кто-то слушал, хоть кто-нибудь. 

Родриго в волнении отошел от стола и опустился на колени перед креслом. Порывисто он взял руку Каликста и сжал ее. 

— Ваше Святейшество! Но ведь это ваши слова проникли в сердца людей, зажгли их и привели на защиту Белграда. Ваша булла «Восходя к вершинам апостольства» ударила в них, как набатный колокол. Как ни пытались ее заглушить земные владыки, но по вашему приказу священники читали ее с амвонов и странствующие монахи оглашали на площадях. Не ваша вина, что прислушались к ней не христианские князья, а нижайшие из их подданных, беднейшие из бедных, богатые только верой. Много званных, но мало избранных. На них Бог явил чудеса свои и их немощами одолел армию Мехмеда II, страшнейшую со времен Атиллы. Вы стали живым факелом, который повел нас сквозь ночь истории. Вступая на престол вы сразу объявили, что посвятите всего себя обороне от турок и сделали это. Поистине, тот, кто останется глух к вашему призыву, на Страшном Суде ответит перед Господом. 

Голос Каликста звучал безжизненно. 

— Что стоят наши усилия, когда длань Всевышнего карает всех одним ударом? Ведь  было очевидное знамение, явленное на небесах. Та Комета, что прибыла летом и вознеслась, как изогнутый меч, над головами праведных и грешных. Все читающие по звездам были согласны, что она предрекает неисчислимые беды: болезни в народах и смерть властителей. Мы-то верили, что грозное знамение обернется против турок! Но то был меч Ангела-Мстителя, который явился покарать нас за грехи падшего христианского мира. Теперь Хунъяди мертв, а за ним покинул нас Капистран… Слишком быстро христиане позабыли, что не для роскоши и удовольствий человек приходит в мир, а для креста и тревог. Коли так, крест и тревоги достаются наместнику Святого Петра. Ты прав, дорогой кардинал, я должен продолжать надеяться. Крестоносные войска еще обороняются, флоты еще строятся. Если я перестану поднимать голос, тогда все поистине будет потеряно. И я надеюсь! — Он сжал веки. — Господи, ты знаешь мое сердце. Но по ночам я вижу… вижу, как выносят трупы и скидывают в ров, а стаи стервятников слетаются, чтобы сорвать с них плоть. И костры, костры горят повсюду.    

Рука Каликста мелко дрожала.

— Вам нужно отдохнуть. — мягко сказал Родриго. — Я позову камерария, он согреет вина и отнесет грелку в постель. А затем вы поспите, хотя бы несколько часов. 

— Нет, нет. — Каликст взмахнул рукой. — Я еще должен написать письма к французскому двору, их нужно срочно отправить их с утренней эстафетой. К тому же, если я лягу, то уже не встану. Лучше пусть вызовут монахов. Да, пусть они поют ночные часы, тогда я смогу взбодриться и еще поработать. Потом может быть посплю… немного. А ты ступай.  

Родриго поцеловал папский перстень и, забрав бумаги, вышел. 

Он шел по коридору, предваряемый камерарием, держащим масляный светильник. Трепещущее пламя выхватывало из темноты суровые стены старого дворца.

 В комнате Родриго, более драпированной и менее похожей на пещеру отшельника, распятие было меньше и слоновой кости. Зато половину стены занимал образ Мадонны, перед которым он преклонил колени и зашептал молитву. Молодая красивая Богородица смотрела на него печально, но не строго, а в неверном свете ночника в ее глазах скользили лукавые огоньки. Родриго перекрестился. Во рту пересохло, он вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Он плюхнулся в кресло и вытянул ноги к холодному камину, нужно распорядиться, чтобы у него в комнате топили. Иначе это не жизнь, а черт знает что. 

Противоречивые чувства терзали молодого племянника папы. Головокружительный взлет к вершинам опьянял, он верил, что рожден для этого. Его цепкий ум без труда удерживал бесчисленные нити в клубке дворцовых интриг. На внутренних весах он скрупулезно взвешивал каждого участника опасной политической игры, подобно тому, как меняла взвешивает дукаты. Он хорошо понимал, что еще не может бросить открытый вызов старым куриалам, однако что-то ему подсказывало, что он видит дальше них и способен превзойти их всех. Они уже выдохлись на пути к высотам, куда его в одно мгновение вознесло провидение и воля его властительного родича. О да, его путь только начинается, а он уже кардинал! Принц Церкви, по чести, статусу и владычеству равный принцу крови. Мир лежит у его ног. Все люди и богатства мира, вся мощь государств вложены в его руки, чтобы он распорядился ими, направил во благо. Родриго мечтательно улыбнулся. Он знает, как это сделать! Мироздание лежало перед ним, как хрустальное яблоко, насквозь прозрачное, подсвеченное изнутри. И в нем, как золотая проволока, натянуты бесчисленные нити — действующие силы, которые связывают людей и направляют их поступки. Родриго видел их так ясно, что это видение затмевало собой окружающую обстановку. Стены комнаты словно меркли и  уплывали, все становилось тусклым и зыбким рядом с несравненным пылающим равновесием Божественного мира. «Вознес его на весьма высокую гору и показал ему все царства мира и славу их» . Когда Родриго слышал эти слова из Евангелия, его пробирала дрожь. Он тоже видел это. Ему тоже дано было лицезреть Коромысла Божественной справедливости с их непостижимым равновесием. А под ними он наблюдал бешенную скачку Колесницы Фортуны, когда она летит над миром, вознося одних и безжалостно втаптывая в грязь других. И хотя Родриго встречал многих проницательных людей и благоразумно их опасался, он раз за разом убеждался, что видеть глубже и яснее других — его особый дар. Конечно, темных и неясных мест в его видении остается еще много, но он быстро учится. Скоро он будет непобедим. 

Родриго счастливо улыбнулся в темноту. От этих мыслей он даже согрелся. Он распрямил спину, с удовольствием напруживая мускулы и расправляя плечи. Перевесившись через подлокотник кресла, он протянул руку к столу за кубком чеканного серебра, привезенным еще из Валенсии. Узор из мелких листьев травянистой брионии, излюбленной лозы каталонских ювелиров, затейливо вился по краю. Это был сентиментальный подарок, с которым Родриго не пожелал расстаться. Искусно выделанная чаша утешала его в суровой обстановке Апостольского дворца, где все служило напоминанием о каждодневной жертве и беспросветных трудах. Ласкающим движением Родриго провел пальцами по узору и поднес чашу к губам, чтобы сделать глоток.  Внезапно он вздрогнул и отпрянул. Колченогий черный паук выбрался изнутри на край чаши, и Родриго поспешно выплеснул вино в камин. Дрожа всем телом от отвращения, он выронил кубок и упал в кресло, закрыв лицо руками. Невыносимая тоска навалилась на него. Вспомнился тяжелый разговор с понтификом, но главное вернулась мысль, которой он старательно избегал весь вечер. Он сделал, что мог, но что он, в сущности, сделал? Если бы он безо всяких ухищрений передал папе письмо Карвахаля что бы изменилось? Отчет о походе мог подождать, ничего не стоило отложить новость хотя бы до завтра. Он вызывал посланников, опрашивал свидетелей, складывал цифры и сопоставлял даты с одной призрачной целью: соткать полотно, в которое он мог бы укутать лезвие единственной смертельной новости и тем смягчить ее удар. А для чего, собственно? Папа Каликст не отступится. Ради заветной цели он будет слеп, глух и бесчувствен под бичами рока. Он будет бросаться на препятствие снова и снова, подобно тому, как на арене копейной травли рехонео смертельно раненный бык не замечает новых копий, которые вгоняет в его загривок рука рыцаря. Бык продолжает атаковать. С налитыми кровью глазами он делает ошибку за ошибкой, пока очередной удар его не прикончит. Старый Борджиа такой. Он отказывается верить в то, что Борджиа молодому ясно, как божий день. На самом деле, все кончено. Крестовый поход умер и не воскреснет. Так к чему была твоя сегодняшняя жертва, Родриго? И зачем проклятое письмо пришло именно сегодня?

Ведь сегодня был его день. Один единственный чертов день, который он мог провести не в тисках ледяного кабинета и не в угаре изматывающей работы. Ведь в пятницу утром на папской консистории в присутствии господ кардиналов 25-летний Родриго Борджиа прошел обряд «отверзания уст». Этой торжественной церемонией завершались положенные ритуалы по возведению кандидата в кардинальское достоинство. Единицы избранных заслужили подобные почести, тем более редчайшее дело вознестись настолько высоко в его возрасте. И он заслужил праздник.  

По традиции, новый кардинал устраивает блестящий пир — многолюдный и шумный  «банкет» с переменами блюд, театральными сценками и музыкой. Он выслушивает панегирики, принимает подарки и одаривает в ответ c королевской щедростью, не упуская случая щегольнуть богатством. Сейчас его кузен занят именно этим. Луис Хуан де Мила сидит на возвышении, закутанный в алые шелка, слушает прекрасную музыку и пробует тонкие яства, заметим, не смотря на постную пятницу. Плевал он, насколько опечалится его дядя-подвижник. Кажется, предусмотрительный братец даже выхлопотал себе официальную диспенсацию на мясные блюда. Пускай Родриго грызет сухари у ледяного камина и вкушает вино с пауками, каждому свое!  

Родриго прижал ладони к глазам и проглотил горькую слюну, желчь подкатила к горлу. Он застонал от отвращения, на сей раз к самому себе. Не сумел без уловок сообщить Каликсту о смерти Капистрана. Не выбросил все из головы, чтобы отправиться праздновать. Вместо этого, когда протонотарий передал ему опечатанный пакет, шепнув «от Карвахаля», он затворился в кабинете, а затем объявил, что на застолье явится позднее, так как его задержали важные государственные дела. И понеслась карусель — посланники, цифры, депеши. Бык под ярмом впрягся и поволок. Такой же упрямец, ничем не лучше дяди. Червленый бык на гербе Борджиа — их фамильный рок, вот и ему достался бычий жребий. 

Теперь уже слишком поздно. У Родриго сжалось сердце, когда он вообразил обширную залу с расписным потолком в резиденции у Четырех Святых Увенчанных Мученников, залитую светом бесчисленных свечей в высоких кованых канделябрах. Титулярная церковь Луиса — жирный кусок. Резиденция при ней не обычное городское палаццо, а укрепленный замок на холме Целий. Буквально замок, обнесенный толстыми стенами и оснащенный кряжистой башней-донжоном. Не раз папы в прошлом скрывались там от римских бунтов. Еще недавно он был резиденцией папы Каликста до его избрания на престол, и «наследство» отошло Луису. Уж ему-то не пришлось себе ни в чем отказывать, когда он обставлял дворец на Целии! Драгоценные ткани, посуду и домашнюю утварь он привез из Болоньи, где только что губернаторствовал, и сразу принялся устраиваться с размахом. 

Родриго скорчился в кресле, подперев рукой подбородок и уныло глядя в темные окна. Тоскливо заломив красивые густые брови, он представлял накрытые ряды столов, слуг в парадных одеждах, которые скользят вдоль них с жезлами и серебрянными подносами. Сборище нарядных придворных, задорные шутки и смех. Потом будут игры в шарады, беззаботная застольная болтовня и, наконец, танцы. Он погубил свой праздник, задушил его собственными руками. Нет, теперь поехать невозможно. В темноте добираться на Целий через весь город — слуга покорный. Там на каждом шагу бандитские шайки, даже с вооруженной охраной нет никаких гарантий и придется пробиваться с боем. Лишиться торжества в день кардинальства половина беды, но быть зарезанным — намного хуже. 

— Господину что-нибудь нужно? — помятый служитель просунул голову в комнату. — Я услышал шум.

Чувственные губы Родриго сложились в сардоническую усмешку. 

— Это кубок упал. — он неопределенно взмахнул рукой. — Принеси другой и подай вина. 

— Слушаюсь, монсеньор, — служитель поклонился. Он отыскал закатившийся кубок и прихватил со стола тарелку зачерствевших гренок с анчоусами, к которым Родриго не прикоснулся. 

— А что же вы письмо не открывали? Принесли днем, я положил на виду, побоялся отвлекать.

— Что за письмо, от кого? — Слабым голосом спросил Родриго, при одной мысли о корреспонденции его затошнило. 

— От его милости кардинала Гийома Д'Эстутвиля.

— Подай сюда. 

Он сломал красную восковую печать с тремя геральдическими лилиями. Французский прелат, родственник королевского дома, пользовался всеми привилегиями рода Валуа, прибавляя их к  церковному титулу. Родриго расправил лист и жестом попросил прибавить света. Служитель поднес свечу и кардинал прочел:

Преосвященный владыка, Ваше сиятельство кардинал Сан-Никола-Ин-Карчере!

Примите поздравления с Вашим вхождением в достоинство князя Церкви, высшее отличие, коим Вы, не смотря на молодость, справедливо увенчаны по нравственным добродетелям, знатности и дарованиям, которые знающие Вас благородные люди почитают с восторгом и приязнью. Вы, верно, знаете, что Ваше скорое возвышение уязвило некоторых царедворцев, опасающихся, что Его Святейшество, расточая милости Вам, обойдет благодеяниями их маловажные особы. Не обращайте внимание на сих ничтожных глупцов. Должен заверить, что Вы имеете друзей, способных оценить Вас. Мне же в мои лета радостно видеть в курии цветущую молодежь, готовую принять на  плечи бремя апостольства и придающую папскому двору подобающий ему блеск. 

Должен, однако, укорить Вас, что Вы лишаете горячо расположенных к Вам людей Вашего приятного общества. Особенно донья Бьянка и донья Джованна обвиняют меня, что я утаиваю от них столь блестящего кавалера и дворянина. Уступая их просьбам, но и следуя велению собственной приязни, приглашаю Вас на пиршественный ужин в мою резиденцию у Святого Аполлинария. Хотя Вы, несомненно, будете заняты собственным банкетом, однако если досуг Вам позволит, то знайте, что мы собираемся немного развлечься перед наступающим покаянным Адвентом. Общество небольшое, но избранное, и там Вы встретите некоторых полезных людей. Нам, иностранцам, нужно уметь ладить с римскими баронами — не все из них грубые мужланы, как может показаться на первый взгляд.

В общем, будет довольно весело, и дамы просили меня непременно Вас залучить, хотя, кажется, я сказал чуть больше, чем диктовали приличия. Молодежь настроена продлить вигилию до рассвета, а значит когда бы Вы ни решили к нам заглянуть, Вы не опоздали. 

Из Рима от Святого Аполлинария

Кардинал Руанский,

Гийом д'Эстутвиль    

Изысканный почерк, закругленные латинские фразы, которыми старый царедворец жонглировал с непринужденностью, прибавляя очень полезные… намеки. Родриго покусывал губы. Гийом д'Эстутвиль — брат короля Франции. Человек, стоящий настолько высоко над простыми смертными, что любое соперничество для него смехотворно. Но и подпускает он к себе не всех. Когда такой человек толкует о твоей предполагаемой знатности, голова может закружиться, право же, есть от чего. Кроме того, д'Эстутвиль ошеломляюще умопомрачительно баснословно несметно неприлично богат. Он известен, как самый богатый кардинал в Риме, а по сути — богатейший кардинал в мире. Одно только архиепископство Руанское приносит ему около 36 тысяч флоринов ежегодно. По оценке Папской фискальной палаты  в сравнении с бюджетом Святого Престола — один этот бенифиций равен трети доходов всего папского государства. А ведь Руан не единственный дойный приход д'Эстутвиля. Есть  среди прочих еще аббатство Сен-Мишель, епископство в Савойе и приорат в Париже. Родриго бросило в жар. Двор руанского кардинала был самым роскошным и утонченным в городе. Санкта Мадонна! Разве это не знак судьбы? Даже простой факт, что к резиденции Четырех Мученников, где развлекается наш кузен, нужно ехать через ночной город и его зловещие места, включая страшную Субуру. Тогда как дворец кардинала д'Эстутвиля — вот он! На той стороне моста святого Ангела немного вглубь — это не на Целий добираться сквозь заброшенные районы. Замутненными глазами Родриго обвел комнату. Настал тот миг, когда он вдруг переродился. С листком, подрагивающим в пальцах, он вдруг  с всепоглощающей силой и глубиной осознал, что с ним в итоге произошло. Кем сделался он  — прилежный церковник, аристократ из захолустной по римским меркам, Хативы. Ни одна протекция, ни самая высокая должность не изменит человека, если нет в нем чего-то, заметного  только подобным ему необычайным людям ((что замечают)). Избранных мало. Родства и связей недостаточно, как и собственных усилий, на то нужна судьба! И то, что он слышал в себе, было ее голосом, зовом свыше. Французский кардинал, полубожественный наследник из рода Карла Великого, по-приятельски протягивал ему руку, приглашая вступить в круг света, где в конечном счете станет тесно для них двоих. Но сейчас они нуждаются друг в друге, в толике братской приязни на ледяных вершинах величия. Колебаниям не оставалась места.

Родриго порывисто вскочил и позвонил в колокольчик. 

— Шубу, коня и кортеж с факелами. Немедленно! 

— Слушаюсь, ваша светлость. 

Облачившись в тяжелые меха и пристегнув к поясу меч с испанской гардой, он заломил шапку и сбежал вниз по лестнице. 

Стремянной придержал его сапог, пока кардинал усаживался в седло.

— К святому Аполлинарию! — распорядился Родриго и направил коня в сторону реки. Факельщики скакали впереди, а по обе стороны от кардинала держались молодые дворяне свиты с обнаженными мечами. Ночью заметно похолодало, и пар вырывался изо рта конников. Когда кортеж вступил на мост Святого Ангела, блики факелов заплясали на темной воде Тибра. Они пронеслись как порыв ветра, подбадривая криками себя и лошадей.   

Ночь Рима — обесцвеченная, затуманенная, подернутая первым льдом как прорубь или зрачки умирающего или же до смерти уставшего человека. Она кажется равнодушной  если смотреть на нее из окна или с ярко освещенного порога, из прибежища, где человеческое племя крепко теснится плечами, до утра оберегая покой слабых женщин с дитятями. Но стоит окунуться в нее одним духом, и она пугающе яснеет, разрастается, выпуская из под полы и подбрасывая в воздух каркающие тучи призраков, рассылая клевретов ужаса и эмиссаров смерти. 

В районе Ватикана сквозь проломы в стенах из обезлюдевшей малярийной Кампаньи в город проникают волки, они выволакивают мертвых из могил и справляют свои похотливые свадьбы на Кампо Санто. Угрюмые филины взмывают из руин и бесшумно скользят на мягких крыльях над необитаемыми пустошами. Целые кварталы давно опустели и обрушились. На семи холмах, по преданию составлявших город, никто не живет. Горстка обитателей теснится возле Тибра и в районе Борго, тогда как весь остальной город давно напоминает  опустевший и заброшенный дворец, отданный на откуп хищным птицам и буйной растительности. Руины, руины, руины. Днем они живописны и домашний скот пасется у вросших в землю поваленных капителей с завитками аканта, а по ночам банды головорезов стерегут беспечных путников и чужеземных паломников. Не к добру те отважились пройти через  Фламиниевы ворота у церкви Санта-Мария-дель-Пополо, Остийские ворота, порта Сан-Себастьяно, Сан-Джованни, Сан-Лоренцо или Тибуртинские и прочие проходы в стенах Аврелиана числом пятнадцать перед самым наступлением темноты. Тела неудачливых окажутся в Тибре, вода сомкнется над несчастным трупом, ночь, как вода, сомкнется за  убийцей. И снова лишь развалины да совы, кизячный дым, да плети огородов: мать городов, ты пала слишком низко. 

И только ночью дух метаморфозы окутывает полумертвый город, он трет глаза, он хочет пробудиться. Запахиваясь в прошлое, как в саван, он свежей кровью смачивает губы и тщится вспомнить, но, увы, не может. Он мечется по перекресткам, ищет кого спросить, бормочет полоумный: кто я теперь, кем был, скажите, люди! Нет никого и, словно покрывало, взлетая опадают волны света — пространство лунной тонкой зыбкой ряби, как дно бассейна с рыбками на вилле. Рим хочет жить, он явится на праздник хотя бы в День клокочущего Гнева, в День Судии для всех живых и мертвых. Тогда гробниц тяжелые шкатулки откроются и тленники столетий от сна очнутся, облекутся плотью и поспешат на пляску в хороводе, что Смерть устроит при кончине мира. А ныне только ветер запустенья кустами заскорузлыми играет — на Форуме теперь Коровье поле, раздолье трав, навозные лепехи. 

Однако ночью скачущим верхами упадок повсеместный незаметен — пучины бед фантазмами укрыты. Что говорить! Кто не читал Плутарха, кто не прошел дорогами триумфов за Августом, Тиберием и Титом, тот не увидит полуночной грезы. Из глубины веков, как из могилы, Рим выпростался Лазарем библейским, и просияло мраморное тело: ни шрамов нет, ни пятен разложенья. Но это сон, а жуткая Субура и бездна запустения реальны, свернем скорее к освещенным окнам. 

Из кромешной ночи вынырнул Родриго в свет окон дворца Святого Аполлинария, взбежал по лестнице и скинул заляпанный грязью плащ и меха на руки сопровождающих. Ему набросили на плечи алую каппу, длинный край которой он перекинул через руку и вступил в жаркую сияющую  залу. 

— Его светлость кардинал Сан-Никола-ин-Карчере! — объявил распорядитель, и Родриго  вступил в залу, залитую светом свеч в шандалах и низко висящих люстрах. Он мечтал о празднике и он получил свой праздник.

Появление Родриго вызвало небольшую суету. Гости сидящие за длинными столами по обе стороны длинной залы с высоким балочным потолком, поворачивали к нему головы и перешептывались. Слышался женский смех и звонкие возгласы. Однако взгляд Родриго был прикован к фигуре в глубине, подобно ему, облаченной в пурпур. Под балдахином на хозяйском месте восседал немолодой вельможа с осанкой горделивой и высокомерной, крупным породистым носом с галльской горбинкой, прядями вьющихся и светлых волос над высоким лбом, выбеленных возрастом, словно морской солью. Его полупрозрачные голубые  глаза, приводившие на ум венецианское стекло и холодные воды далекого Ла-Манша, омывающего берега Нормандии, откуда сам он был родом и где находилась его вотчина. Это был Гийом д'Эстутвиль — архиепископ Руана, коммендаторный аббат острова-монастыря Сен-Мишель, кардинал Порто и Санта-Руфина, входящий тем самым в шестерку старейших и самых влиятельных кардиналов, епископ Сен-Жан-де-Морьен, приор Парижа, каноник Лиона и Анжера, и прочая, и прочая. Преподобнейший и высокородный настолько, что его за глаза называли вторым монархом Рима, разумеется, после папы, и многие уверенно предполагали, что он станет следующим. Выпрямившись на троне с высокой спинкой, кузен короля Франции Карла VII смотрел прямо перед собой из под тяжелых приспущенных век, однако губы его тронула любезная улыбка, когда Родриго приблизился, он даже чуть привстал в знак приветствия и жестом указал ему на место подле себя. 

— Вы не поверите, но я как чувствовал, что вы нас посетите! — проговорил д'Эстутвиль глубоким баритоном, пока Родриго с церемонным поклоном слегка пожал его протянутую руку. Французский кардинал говорил немного в нос и от этого казался еще высокомернее. Молодому Борджиа стоило усилий не пасть перед его особой на колени, его удерживал только собственный пурпур.   

— Поистине, было бы жаль лишиться вашего общества. — прибавил кардинал, обводя зал хозяйским взглядом.

—  Я бы явился раньше, — сказал Родриго, водворяя на место почтительно снятую бирету, — Но был прикован к своему столу как галерный раб, — и, в ответ на вопросительно приподнятые брови хозяина, добавил, понизив голос. — Дурные вести из Белграда. 

— О, понимаю. — голос кардинала звучал равнодушно, но затем чуть потеплел. — Отвлекитесь на время от государственных хлопот, ей-богу, жизнь слишком коротка, а молодость подавно. Да садитесь же, кардинал! Сегодня торжества и в вашу честь, дайте возможность гостям почтительно созерцать вашу персону. 

— Я много пропустил? — спросил Родриго усаживаясь.

— О, почти ничего. Мы начинаем позже, так как творение мессира Альберти вызвало неописуемый восторг и нуждалось в его подробных объяснениях. 

Жестом д'Эстутвиль указал на сооружение. 

— Какое чудо! — воскликнул Родриго. Монументальная креденца с выставкой парадной золотой и серебрянной посуды: блюд, кубков, солонок и другой драгоценной утвари сияла как солнце в правой части зала. Родриго сосчитал ярусы и был поражен, семиярусная креденца говорила о явных королевских претензиях. — Пожалуй, я тоже буду нуждаться в пояснениях. 

— Нет ничего легче, — откликнулся д'Эстутвиль. — Мессир Альберти! Не будете ли вы любезны пояснить его досточтимости кардиналу Родриго Борджиа ваш замысел? 

Крупный плечистый мужчина с шапкой курчавых волос, занятый до того беседой с соседом, немедленно обернулся. 

— Какая честь для меня, кардинал. — прогудел он. 

— Скорее для меня, — вежливо осклабился Родриго. — Ваша слава, маэстро, опередила наше личное знакомство и я счастлив, что оно наконец состоялось. Но как вам пришло в голову… все это? — Родриго неопределенно помахал в сторону креденцы. — Это же натуральный укрепленный замок, не так ли?

— И не просто замок, — со скромной гордостью художника объявил Альберти. — Это аббатство Сен-Мишель, что преграждает сейчас путь англичанам во Францию. Поскольку наш хозяин является его духовным главой, а его брат руководит крепостью, нам захотелось почтить его семью таким образом. Правда, идея принадлежит не мне, но я взял на себя исполнение и разработал все в подробностях. Видите, маленькие солонки представляют собой фальконеты, а крупные — кулеврины. Башни из кубков, ярусы блюд и блюдец — стены. Поскольку остров Сен-Мишель омывается морем, то его изображает синий шелк, а наборные нефы изображают флот. 

— Поразительно! — искренне восхитился Родриго. — Вряд ли мне доведется побывать в тех краях, но я словно увидел эту крепость вживую и не могу не позавидовать кардиналу, владеющему столь замечательной твердыней. 

— Я бы не сказал, что Сен-Мишель выглядит именно так, — ухмыльнулся д'Эстутвиль, — Но так он мне даже больше нравится. 

— Да, я позволил себе доработать проект. — признался Альберти. — Прибавил шпили к зданиям и поднял их повыше. Мне показалось, что так будет лучше. 

— Несомненно! — хохотнул д'Эстутвиль. — Набросайте мне на досуге ваш чертеж, я перешлю его брату вместе с подробным письмом. 

В этот момент приготовления, похоже, завершились и распорядитель взмахнул руками, привлекая всеобщее внимание. Глашатаи, одетые в голубые туники, протрубили и на свободное пространство перед столами вышел мужчина с подвижным и насмешливым лицом и крючковатым носом. 

Родриго узнал гуманиста и страстного спорщика Лоренцо Валлу и еще раз подивился превратностям судьбы этого человека. Еще более стоило удивляться противоречивому единству его характера. 

— Приятный случай выдался нам, сеньоры, собраться отобедать в Риме, славного древностью своих традиций, и при том почтить в лице нашего хозяина, — Валла сделал изящный поворт и поклонился д'Эстутвилю, — …Могучее  королевство Французское, которое не только похваляется христианскими корнями, но при том знаменито обрядами непревзойденной роскоши. Когда блистательный кардинал Руанский дружески просил меня принять обязанности распорядителя, я усомнился в моих слабых силах. Шутка ли, устроить непревзойденный пир в день, когда строгие правила поста лишают нас столь многой вожделенной пищи. Однако кардинал заверил, что уповает на мое широко известное хитроумие. Так и сказал: «Дорогой Валла, человек, выкрутившийся от обвинений инквизиции и при том приобретший папские милости найдет решение столь ничтожной загадки». 

В публике раздались смешки. История ученого языковеда, разоблачившего древность документа о Константиновом даре имела скандальную известность. Однако судей инквизиции более возмутило заявление Валлы, что Апостольский символ веры составлен вовсе не апостолами, а гораздо позже, о том-де ему сказали документы и улики языка. Да, тогда еретический филолог поистине еле спасся. 

— В ту ночь я плохо спал, — продолжал Валла. — Меня преследовали куцые рыбные хвосты и сердцевидки, клацающие голодными створками, которые булькали: «Пир, пир!», доводя меня до головной боли. Но то, что я принял за кару, ниспосланную моей гордыне, была подсказка свыше. Недавно наш общий друг, досточтимый кардинал Виссарион, познакомил меня с любопытным трактатом. Одна из книг, спасенных им от неистовства турок из падшего Константинополя, содержит малоизвестный диалог Платона, который так и называется — «Пир». К счастью, я свободно читаю по гречески, поэтому с жадностью в него углубился, пережив настоящий пир ума и чувств. Платон передает разговор, который украсил философский симпосий, как назывались их мужские банкеты, и разговор этот велся о любви. Вот тема для нашего банкета! — подумал я. Ведь нет темы более богатой, и проговори мы без остановки целую неделю и то не исчерпали бы даже ее малой доли. Однако всем известно, что пища любовная, возбуждающая мужской жар, это птица, нынче нам недозволенная. Я был в тупике. Тогда явилась мне женщина столь прекрасная, что я онемел. Она посмотрела на меня с укором и произнесла голосом звонким, как бубенчик: «Ах, Валла, как мог ты позабыть обо мне?» «Но кто ты, госпожа? Я не имел чести знать тебя, а если бы знал, то не забыл бы ни на миг». 

— Какой ты непонятливый, как все мужчины! — горько посетовала она. — Даю тебе подсказку. Припомни-ка, где родина Любви? 

— На Кипре, разумеется. — ответил я. — Там Венера вышла из кипучих вод, оттого древние называли ее Кипридой и Пеннорожденной.

— Верно. — подбодрила она. — А кто ныне правит Кипром?

— Король Жан II де Лузиньян. — отвечал я в недоумении. — Он храбро обороняется, удерживая наш последний южный форпост против турок. Но к чему ты клонишь?

— Сообрази же наконец! — воскликнула незнакомка и на ее прекрасном лице проступила досада. — Как связаны Любовь, рыба, Франция и династия Лузиньянов?

И тут меня озарило. 

— Ты фея Мелюзина, полуженщина-полузмея, прародительница рода Лузиньянов, кузеном которых является наш доблестный кардинал Гийом д'Эстутвиль, по материнской линии родственный потомкам герцога Беррийского, секретарь которого Жан Аррас и написал правдивую повесть о Мелюзине, одним мановением воздвигшей их великолепный замок и породившей сыновей, блиставших славой в крестовых походах!

— Наконец-то ты догадался. — похвалила меня Мелюзина, а это была подлинно она, о чем свидетельствовал усыпанный драгоценными каменьями хвост, в который переходило ее стройное соблазнительное тело. — Теперь ты знаешь, дорогое дитя, что нужно делать!

Я смутился ее словами, но тут же сообразил, что в глазах создания столь древнего, даже поседелый и побитый жизнью я ничем не отличаюсь от розового младенца, лепечущего в колыбели невнятные слоги первых разумных человеческих слов. Так легко мне тогда сделалось и вольно, — Валла взмахнул рукой, — Когда я понял, что и знание мое не более чем лепет для посетившего меня мудрого создания, и решил, что именно легкость и веселье послужат вернейшим руководством для нашего грядущего пира. Ведь что есть наслаждение, как не предвкушение будущего райского блаженства, которым Господь нас кормит на земле, что называется, из рожка, как матери приучают своих чад к первой твердой пище. Моя собеседница, казалось читает мои мысли, так как она настоятельно велела мне умножить для гостей удовольствия не только гастролатрические и алиментальные, сиречь утробо-питательные, но услаждать другие их чувства, приводя токи тела в гармонию приятной музыкой, а ум побуждая к игривости загадками и шарадами. Напоследок, она пообещала:

 — Если гости воздадут мне подобающие хвалы аппетитом, весельем и беседами, я сама явлюсь на ваше застолье, дабы засвидетельствовать твое послушание. А также, чтобы сделать приятное его хозяину — кардиналу д'Эстутвилю, которого числю среди славнейших своих потомков.

Засим, водная дева исчезла, улыбнувшись мне напоследок загадочной улыбкой, пленившей некогда ее земного супруга. 

— Ничего другого мне не оставалось, — развел руками Валла, — Как внять премудрой деве и посвятить наш пир Любви и в ее прообразе — фее Мелюзине. Молю собравшихся веселиться от души, дабы я не заслужил ее порицания. И да начнется пир! — воскликнул он, и тут же герольды протрубили снова в маленькие рожки, которые прижимали к губам, раздувая щеки, наподобие тритонов, прислуживающих нереидам. 

Валла отступил в сторону, проведя подошвой по грубому мраморному полу, усыпанному под ногами пирующих, свежим тростником внакладку, отчего ступни погружались в пружинистый ковер, а кверху поднимался тонкий речной дух. Тростник легко впитывал грязь, пролившийся соус или плеснувшее вино. В  случае подобной оказии слуги поспешно сгребали и уносили негодную охапочку, разбрасывая на сквозящее пустое место свежую. Со звуком рожков высокие дубовые двери широко распахнулись и в залу вступил человек с прямой спиной и окладистой подрезанной бородой. Вздернув вверх белый жезл сенешаля, он грянул им об пол и тотчас из-за его спины выбежали слуги в парадных туниках и выстроились вдоль стен. Родриго с запозданием уразумел, что Лоренцо Валла приглашен руководить высшими материями в качестве магистра пира или руководителя идей. Теперь ученый уступает место полководцу, на которого бородач и впрямь походил. Его глаза цепко следили за Сигналами жезла он направлял безмолвных слуг в тот или иной район баталии, где становилось особенно жарко. Сам же он поднялся на возвышение и, картинно облокотившись о бутафорскую колонну, не двигался с места до перемены блюд, которую предварял, отбивая такт жезлом особенно церемонно.